ТРАКТАТ ПЕРВЫЙ

ТРАКТАТ ПЕРВЫЙ

ГЕНЕАЛОГИЯ МОРАЛИ

Памфлет(фрагменты)

Предисловие

2.

При свойственных мне сомнениях, в чем я неохотно сознаюсь, по отношению к морали, ко всему, что до сих пор славилось на земле, как мораль, при сомнениях, ко­торые возникли у меня так рано, так независимо, неудержимо, в разрез с окружающим, возрастом, примером, происхождением, что я мог бы почти с правом сказать, что это мое «a priori»—мое любопытство, равно как и мои подозрения, должны были со временем остановиться на вопросе, откуда собственно ведут свое начало добро и зло. И действительно, тринадцатилетним мальчиком я занимался уже проблемой о происхождении зла. Этой проблеме я посвятил в возрасте, когда «сердце занято ТРАКТАТ ПЕРВЫЙ наполовину игрою, наполовину богом», мою первую литературную детскую работу, мое первое философское упражнение. — Что касается моего тогдаш­него «решения» проблемы, ну, я воздал, как и следовало богу, честь и сделал его отцом зла. Требовало ли этого от меня мое «a priori», то новое безнравственное или по меньшей мере, ненравственное «a priori» и говорящий в нем, увы, столь анти-кантовский, столь загадочный «категорический императив», к которому я в то время все больше прислушивался, и не только прислуши­вался?..

К счастью, я своевременно научился отделять теологический предрассудок от нравственного и не искал более источника зла позади мира. Небольшой исторический и филологический навык ТРАКТАТ ПЕРВЫЙ, в связи с врожденной разборчивостью относительно психологических вопросов вообще, вскоре обратили мою проблему в другую: при каких условиях изобрел человек эти определения цен­ности—добро и зло? и какую они сами имеют цен­ность? Тормозят они или содействуют процветанию че­ловечества? Являются ли они признаком нужды, бед­ности, вырождения жизни? Или наоборот проявляется в них полнота, сила, воля к жизни, ее бодрость, уверен­ность, будущность?

5.

В сущности я был занят тогда гораздо более важ­ным вопросом, чем свои или чужие гипотезы о происхождении морали или вернее, последнее было только одним из средств для достижения определенной цели ТРАКТАТ ПЕРВЫЙ. Для меня был важен вопрос о ценности морали, а отно­сительно этого мне приходилось считаться только со своим великим учителем — Шопенгауэром, против кото­рого, как живого противника, и была направлена моя книжка, ее страсть и ее скрытые возражения. (Это бы­ло также полемическое сочинение).

Дело шло особенно о ценности «неэгоистического», об инстинктах сострадания, самоотречения, самопожертвования, которые именно Шопенгауэр так долго подкра­шивал, боготворил, переносил в потусторонний мир, по­ка наконец они не остались у него как «самостоятель­ные ценности», которые и привели его к отрицанию жиз­ни и себя самого. Но именно к инстинктам во мне росла все более ТРАКТАТ ПЕРВЫЙ глубокая подозрительность, скрытый скепти­цизм! Именно здесь видел я опасность для человечества, его высшую приманку и искушение—но к чему? к отри­цанию? Именно здесь видел я начало конца, остановку, оглядывающуюся назад, усталость, восстание воли про­тив жизни, нежно и уныло заявляющей о последней бо­лезни. Я понял, что все более распространяющаяся мо­раль сострадания, охватывающая даже философов и ли­шающая их здоровья, представляет ужаснейший симп­том нашей ужасной европейской культуры, кружный путь к новому буддизму. К буддизму европейцев? к ни­гилизму?..



Это современное предпочтение и переоценка филосо­фами сострадания, нечто совершенно новое. До сих пор философы были согласны ТРАКТАТ ПЕРВЫЙ именно в отрицании ценности сострадания. Назову только Платона, Спинозу, Ля-Рошфуко и Канта, эти умы в высшей степени различные, носогласные в одном: в низкой оценке сострадания.

6.

Эта задача о ценности сострадания и морали, по­строенной на сострадании (—я враг позорной современ­ной чувствительности—) кажется чем-то случайным, сомнительным; но кто остановится над этим, кто поста­вит вопрос — тот испытает то же, что и я: — перед ним открывается ужасная новая перспектива, возможность охватывает его, как головокружение, возникают всевоз­можные подозрения, недоверие, страх, колеблется вера в мораль, всякую мораль. Наконец, возникает новое тре­бование. Выскажем его, это новое требование: нам необходима критика моральных ТРАКТАТ ПЕРВЫЙ ценностей, надо, наконец, усомниться в самой ценности этих ценностей. Для этого мне необходимо знание условий и обстоятельств, из ко­торых они возникли, среди которых они развились и пе­реместились, знание, которого до сих пор не было и в котором не ощущалось потребности, знание морали как следствия, симптома, маски, лицемерия, болезни, недоразумения, но также и морали, как причины, целебного средства, известного Stimulans, как тормоза, как яда.

Ценность этих «ценностей» принимали за данную, за факт, считали ее несомненною; до сих пор нисколько не сомневались и не колебались считать «хорошего чело­века» более ценным, чем «дурного», более ценным в смысле ТРАКТАТ ПЕРВЫЙ успеха, полезности, успешности по отношению к человеку вообще (в том числе и будущности чело­века).

Как? А если бы было справедливо обратное? Если бы доброе было бы симптомом регресса, а следователь­но представляло бы опасность, соблазн, яд, одурмани­вающее, посредством которого современность живет на счет будущего? Может быть живет удобнее, более безо­пасно, но и в более мелком стиле, пошлее?..

Не мораль ли виновна в этом, что никогда не будет достигнута возможная сама по себе мощность и красо­та типа человек?

Не является ли мораль опасностью самою опасною из всех опасностей?..

7.

Мне кажется, что нет предмета, который более вознаграждал бы ТРАКТАТ ПЕРВЫЙ серьезное к себе отношение, ведь не малая, например, награда заключается в том, что со временем можно будет, быть может, весело отнестись к морали.

ТРАКТАТ ПЕРВЫЙ

«Добро и зло», «хорошее и дурное»

1.

Английские психологи, которым до сих пор мы обязаны единственными попытками создать историю происхождения морали, представляют сами для нас не­малую загадку. И, как воплощенная загадка, признаюсь, они имеют даже некоторое преимущество перед своими книгами — они сами интересны для нас! Эти английские психологи — чего они собственно хотят? Добровольно или по неволе всегда заняты они одним и тем же делом, они стараются постоянно выдвинуть на первый план постыдную часть нашего внутреннего ТРАКТАТ ПЕРВЫЙ мира и наиболее действительное, руководящее, имеющее решающее зна­чение для развития ищут именно в том, в чем менее всего это желала бы видеть интеллектуальная гордость человека. (Например, в косности, в привычке, в забывчи­вости или в слепом и случайном сцеплении мыслей и их машинальности, или в чем-либо чисто пассивном, автоматичном, рефлективном, молекулярном и в основе ту­пом). Что же толкает этих психологов именно в эту сто­рону? Тайный ли это коварный, подлый, быть может, не сознаваемый даже, инстинкт умаления человека? Или пессимистическая подозрительность, недоверчивость ра­зочарованных, мрачных, ставших ядовитыми и позеленевших идеалистов? Или это маленькая скрытая враж­дебность ТРАКТАТ ПЕРВЫЙ и злоба к христианству (и Платону) не вступившая, быть может, даже на порог сознания? Или даже похотливый вкус к странному, к мучительно парадоксальному, к сомнительному и бессмысленному в бы­тии? Или же, наконец, всего понемногу, немножко подлости, немножко мрачности, немножко антихристиан­ства, немножко щекотки и потребности в перце?..

Но мне говорят, что это просто старые холодные скучные лягушки, которые ползают и скачут вокруг и внутри человека, как будто они там вполне в своем эле­менте — в болоте. Мне не хочется слышать, более того, я не верю этому; а если можно желать, где нельзя знать, то я от всей души желаю, чтобы ТРАКТАТ ПЕРВЫЙ было наобо­рот, — чтобы эти исследователи и микроскописты души были бы в сущности смелыми, великодушными и горды­ми зверями, которые умеют обуздывать, как свое серд­це, так и страдание, и воспитали себя к тому, чтобы жертвовать истине всеми желаниями своими, всякой ис­тине, даже простой, грубой, уродливой, противной, не­христианской, безнравственной истине... Существуют ведь и такие истины.

2.

И так полное уважение добрым духам, управляющим этими историками морали! Но несомненно, к сожалению, что им чужд исторический дух, что они покинуты именно всеми добрыми духами истории! Все они мыслят совсем не исторически, как это уже принято у всех ТРАКТАТ ПЕРВЫЙ ста­рых философов, неисторически по существу. Убогость их генеалогии морали обнаруживается тотчас же, когда речь заходит о том, чтобы определить понятие и сужде­ние «добро».

«Первоначально — декретируют они — неэгоистичеекие поступки хвалили и называли «добром» те, кому они оказывались, следовательно, кому они были полез­ны; впоследствии забыли источник этой похвалы и ста­ли считать добрым неэгоистические поступки вообще, как будто они были чем-то хорошим, так как они обыч­но превозносились, как нечто хорошее».

Можно сразу заметить, что это отвлечение уже со­держит все типичные черты идиосинкразии английских психологов; мы имеем здесь «полезность», «забывание», «привычку» и в заключение «заблуждение», все это в качестве ТРАКТАТ ПЕРВЫЙ подкладки оценки, которой до сих пор высший человек вообще гордился, как своего рода преимущест­вом человека.

Эта гордость должна быть унижена, эта оценка обе­сценена: достигнуто ли это?.. Прежде всего я должен сказать, что теория эта ищет и помещает, собственно говоря, очаг, возникновения понятия «добро» на невер­ном месте. Суждение, «добро» ведет свое начало не от тех, кому оказывается «добро»! Напротив, сами «добрые», т. е. знатные, могучие, высокопоставленные и бла­городно мыслящие считали и выставляли себя самих и свои поступки, как доброе, как нечто высшего сорта, в противоположность всему низкому, низменно мысляще­му, пошлому и плебейскому. Из этого ТРАКТАТ ПЕРВЫЙ чувства расстоя­ния они впервые извлекли себе право создавать ценно­сти, чеканить названия ценностей. Какое было им дело до полезности! Именно с такою выплавкой высших, определяющих степени вверх и вниз оценок, совершенно несовместима и совсем неуместна точка зрения полезности: Именно здесь чувство пришло к противоположности той низкой степени тепла, которую предполагает всякая; расчетливая рассудительность, всякий расчет полезно­сти — и не на раз, не на час, в виде исключения, но на продолжительное время.

Источником контраста «хорошего» и «дурного» яв­ляется, как сказано, чувство знатности и расстояния, продолжительное и преобладающее общее и основное чувство высшего господствующего рода по отношению к ТРАКТАТ ПЕРВЫЙ низшему роду, к чему-то «низшему». (Право господ да­вать имена заходит так далеко, что можно позволить себе считать источником даже языка проявление власти господствующих: они говорят «это то-то и то-то», они запечатлевают известную вещь и действие звуком и тем самым вступают во владение ею). Такого рода происхождение доказывает, что слово «добро» первоначально не было вовсе с необходимостью связано с «неэгоисти­ческим» поступком, как предполагает суеверие тех ге­неалогов морали. Напротив, именно при падении ари­стократических оценок человеческой совести постепенно эгоистического» — этот, по моей терминологии стадный инстинкт, получающий тогда распространение. Но и то­гда еще долгое время ТРАКТАТ ПЕРВЫЙ инстинкт этот не достигает еще такого господства, что моральная оценка буквально за­висит от этого контраста. (Это, например, имеет место в современной Европе. С безумной силой «навязчивой идеи» царит предрассудок, будто «моральный», «неэгоистический», «незаинтересованный» — понятия равноценные).

3.

Во-вторых: помимо исторической неприемлемости рассматриваемой гипотезы происхождения оценки «добра», она страдает психологическим внутренним проти­воречием. Предполагается, что источником похвалы неэгоистического поступка была его полезность, и что это было забыто. Как возможно подобное забвение? Может быть в известное время прекратилась полезность подоб­ных поступков? Наблюдается совершенно противопо­ложное: полезность эта, напротив, была всегда обыден­ным наблюдением, т. е. таким явлением, которое подчер­кивалось непрерывно снова ТРАКТАТ ПЕРВЫЙ; следовательно оно не толь­ко не могло исчезнуть из сознания, не только не могло быть позабыто, но должно было все резче запечатле­ваться в сознании.

Насколько разумнее противоположная теория, что впрочем, не делает ее истинной, представителем которой, например, является Герберт Спенсер. Понятие «добро» он считает в сущности равным понятию «полезный», «целесообразный», так что в суждениях «добро» и «дур­но» человечество будто бы суммирует и санкционирует именно незабытые и незабываемые познания о полез­ном—целесообразном и вредном—нецелесообразном. Добро, согласно этой теории то, что издавна оказалось полезным, поэтому оно получает значение, как «ценное в высшей степени», как «ценное ТРАКТАТ ПЕРВЫЙ само по себе». И этот путь объяснения, как сказано, ложен, но по крайней ме­ре само объяснение разумно и психологически прием­лемо.

9.

— Восстание рабов в морали начинается с того, что ressentiment (жажда мести, злопамятство) становится творческой и порождает ценности: ressentiment та­ких существ, которые на самом деле неспособны к на­стоящей реакции, которые поэтому вознаграждают себя воображаемой местью. Между тем, как благородная мо­раль возникает из торжествующего утверждения себя самого, рабская мораль с самого начала говорит нет «внешнему», «иному», «не себе»: и это нет, и является ее творческим деянием. Это превращение наизнанку определяющего ценности взгляда — это неизбежное об­ращение ТРАКТАТ ПЕРВЫЙ к внешнему и равнение на него, вместо обра­щения к самому и равнение на себя—именно и харак­терно для ressentiment. Мораль рабов для возникновения своего всегда нуждается первона­чально во враждебном и внешнем мире, она нуждается, говоря физиологически, во внешнем раздражении, что­бы вообще действовать—деятельность ее в основе сво­ей является реакцией.

Люди «благородного происхождения» чувствовали себя «счастливыми»; им не нужно было строить искусственно свое счастье, глядя на своих врагов, не нужно было при случае убеждать себя в этом, обманывать себя (как это обыкновенно приходится делать людям ressentiment. Они умели также, как люди, в полном смысле ТРАКТАТ ПЕРВЫЙ, преисполненные сил, следовательно неизбежно активные люди, не отделять счастья от деятельности; деятельность с необходимостью относят они к понятию счастья […]. Это является полной противоположностью поня­тию «счастья» на ступени бессильных, угнетенных, ис­полненных ядовитыми и враждебными чувствами, у ко­торых понятие «счастья» выступает в своих существенных чертах, как наркоз, оглушение, покой, тишина, «шабаш», успокоение духа, отдых членов тела, одним словом пассивно.

Между тем как человек благородный живет с доверием и откровенно […] — человек ressentiment не откровенен, не наивен и не честен, и не прям сам с собою. Душа его косит; ум его любит закоулки, тайные дороги и задние двери, все скрытое ТРАКТАТ ПЕРВЫЙ нравится ему, как его мир, его безопас­ность, его утеха; он умеет молчать, не забывать, ждать, предварительно унижаться и смиряться. Раса таких людей ressentiment неизбежно становится в конце концов умнее, чем какая-нибудь благородная раса и будет совершенно в другой мере ценить ум; она ценит ум, как первое условие существования, между ; тем как ум благородных рас имеет тонкий оттенок роскоши, утонченности: — он не имеет здесь того суще­ственного значения, какое имеет полная уверенность в функциях регулирующих бессознательных инстинктов или даже известное безрассудство, смелое наступление, будет ли это по отношению к опасности или к врагу, или мечтательный взрыв гнева, любви ТРАКТАТ ПЕРВЫЙ, почтительности, благодарности и мести, что во все времена отличало благородные души. Даже сама ressentiment (жажда мести) благородных людей, когда она ими овладевает, происходит и исчерпывается в немедленной реакции и поэтому не отравляет; с другой стороны она вовсе не имеет места в бесчисленных случаях, когда это неизбежно у всех слабых и бессильных. Неумение долгое время серьезно относиться к своим врагам, своим неудачам, даже к своим дурным поступкам—это признак сильных, совершенных натур, в которых имеется избыток пластической, образовательной, исцеляющей и позволяющей забыть силы (хороший пример этому в со­временном мире представляет Мирабо, который не помнил оскорбления и подлости, которые по отношению ТРАКТАТ ПЕРВЫЙ к нему совершали и который не мог прощать только потому, что он забывал). Такой именно человек одним движением сбрасывает с себя много гадов, которые внедряются в другого; только в данном случае и возможна—допустив, что это возможно вообще—настоящая «любовь к своим врагам». Как много уважения проявляет благородный человек по отношению к своим врагам!—а такое уважение уже является мостом к любви... Он требует своего врага как отличия, он не выносит иного врага, кроме такого, в котором нет ничего достойного презрения и очень многое достойно уважения!

Зато представьте себе «врага» в том виде, как его представляет себе человек ТРАКТАТ ПЕРВЫЙ ressentiment (жажды ме­сти) — именно здесь это его дело, его творчество: он создал «злого врага», «злого» именно в качестве основного понятия, исходя из которого, как его отражение и противоположность он выдумывает и «хорошего»— себя самого!..

10.

Происходит это, следовательно, совершенно обратно тому, как у благородного, который создает основное по­нятие «добрый» первоначально и независимо, исходя именно из себя, и только затем создает представление о «дурном»! Это «дурное» благородного происхождения и то «злое» из бродильного котла ненасытной ненави­сти—первое, созданное впоследствии, побочное, допол­нительный цвет; второе, напротив оригинал, начало, настоящее деяние в концепции нравственности рабов— как противоположны эти оба понятия «дурной» и «злой ТРАКТАТ ПЕРВЫЙ», которые, по-видимому, противополагаются одному и то­му же понятию «хороший»! Но это не одно и то же понятие «хороший». Напротив, нужно спросить себя, кто собственно является злым согласно морали ressentiment. Строго говоря это и есть именно «хороший» с точки зрения другой морали, именно благородный, могуще­ственный, господствующий, только получивший иную окраску, иное значение, обратное изображение в ядо­витом глазу.

Здесь нам приходится признать по крайней мере одно: кто познакомился с теми «добрыми» только как с врагами, тот узнал только злых врагов, а те самые люди, которые так строго удерживаются в границах обычаями, почтением, привычками, благодарностью ТРАКТАТ ПЕРВЫЙ, еще более ревностью inter pares, — которые с другой сторо­ны проявляют себя по отношению друг к другу столь снисходительными, сдержанными, нежными, гордыми и дружелюбными, — по отношению к внешнему миру там, где начинается чужое, чужие, немногим лучше необузданных диких зверей. Здесь они свободны от всякого социального воздействия, они на диком просторе вознаграждают себя за напряжение, созданное долгим уми­ротворением, которое обусловлено мирным сожительством. Они возвращаются к невинной совести хищного зверя, как торжествующие чудовища, которые идут с ужасной смены убийств, поджога, насилия, погрома с гордостью и душевным равновесием, как будто совер­шена только школьная шалость, уверенные, что поэты будут надолго теперь иметь ТРАКТАТ ПЕРВЫЙ тему для творчества и про­славления [...]

12.

Что ягнята не любят крупных хищных птиц — это понять не трудно, но это не является еще причинойставить упрек большим хищным птицам, что они хватают маленьких ягнят. И если ягнята говорят между собой: «эти хищные птицы злы, и тот, кто наименее по­добен хищной птице, кто, напротив, является их противоположностью — ягненком, разве тот не хорош»? то ничего нельзя возразить на такое построение идеала, хотя хищные птицы посмотрят на это с насмешкой и скажут: «Мы ничего не имеем против этих добрых яг­нят, мы их даже любим, что может быть вкуснее неж­ного ягненка».

Требовать ТРАКТАТ ПЕРВЫЙ от силы, чтобы она не проявляла себя силою, чтобы она не была желанием одолеть, сбросить, желанием господства, жаждою врагов, сопротивлений и торжества, это столь же бессмысленно, как требовать от слабости, чтобы она проявлялась в виде силы. Известное количество силы представляет такое же количество стремления, воли, деятельности — более того, это не что иное, как именно самая эта деятельность, хоте­ние, действование и это представляется иным только благодаря неточностям языка (и окаменевшим в нем основным заблуждениям разума), которое ошибочно предполагает, что всякое действие обусловлено дей­ствующим «субъектом». Как народ обособляет молнию от ее блеска и считает последний деятельностью, дей­ствием ТРАКТАТ ПЕРВЫЙ субъекта, называемого молнией, — так же точно народная мораль обособляет силу от проявлений силы как будто за сильным имеется безразличный субстрат, от доброй воли которого зависит проявлять силу или нет.

Такого субстрата нет; позади делания, действия, становления — нет «бытия»; «деятель» только присочинен к действию, — в действии заключается все. В сущности, народ удваивает действие, заставляя молнию сверкать; это действие — действия: одно и то же явление он раз ставит как причину, а затем еще раз, как ее действие.

Не лучше поступают естествоиспытатели, говоря: «сила двигает, сила производит» и т. п., — вся наша наука, несмотря на всю ее холодность, свободу от аффектов, находится ТРАКТАТ ПЕРВЫЙ еще под влиянием языка и не освободилась от подсунутых ей подкидышей (таким подкидышем, например, является атом, а также и кантонская «вещь в себе»). Что же удивительного, если скрытые, тайно тлеющие аффекты мести и ненависти используют для , себя эту веру и в сущности ни одной веры не поддер­живают с большим усердием, как веру в то, что от доброй воли сильного зависит быть слабым, а хищной птице стать ягненком: ведь это дает им право ставить в упрек хищной птице, что она хищная птица…

Угнетенные, подавленные, подвергшиеся насилию а мстительном лукавстве бессилия говорят: «Будем ины­ми, чем злые, т. е. добрыми. А ТРАКТАТ ПЕРВЫЙ добр всякий, кто не производит насилия, никого не оскорбляет, не нападает, не воздает злом за зло, кто месть предоставляет богу, кто подобно нам скрывается, уступает дорогу всему злому и вообще немногого требует от жизни, подобен нам, терпеливым, скромным, справедливым». Относясь к этому холодно и беспристрастно это значит, собствен­но говоря, только: «Мы слабые-слабые: хорошо, если мы не будем ничего такого делать, на что у нас не хва­тает сил […]

14.

Данте, как мне кажется, жестоко ошибся, когда с ужасающей гениальностью поставил на вратах ада следующую надпись: «и меня создала вечная лю­бовь»:—над вратами христианского рая с его «вечным ТРАКТАТ ПЕРВЫЙ блаженством» во всяком случае с большим правом мог­ла бы стоять надпись — «и меня создала вечная нена­висть» — предположив, что на воротах ко лжи могла бы стоять правда! Потому что, что такое блаженство того рая?.. Мы могли бы угадать это; но лучше, если нам объяснит это, высокочтимый авторитет в таких вещах, Фома Аквинский, великий учитель и святой.

«Beati in regno coelesti, говорит он нежно, как агнец, videbunt poenas damnatorum, ut beatitudo illis magis complacent». («Блаженные в царствии божием увидят наказания осужденных, чтобы блаженство их было им приятнее»).

Вопросы

1. Каковы, по Ницше, главные вопросы относительно моральных ценностей?

2. В чем он видит опасность ТРАКТАТ ПЕРВЫЙ морали сострадания и самого понятия добра?

3. В чем недостаток предшествующих систем морали, в том числе и той, которую сам Ницше развивал, по его словам, в своей юношеской работе?

4. В чем плюсы и минусы, с точки зрения Ницше, той системы морали, которую предлагают «английские психологи»?

5. Откуда, по Ницше, берется понятие «добро»? А откуда – понятие «зло»? Какие два источника и две разных системы формирования этих понятий он предлагает?

6. Почему понятие «добра» не может, по Ницше, происходить из наблюдения полезности?

7. Что такое рессентимент? Что такое «восстание рабов в морали»?

8. У Ницше есть другая работа с названием «По ту сторону добра ТРАКТАТ ПЕРВЫЙ и зла» - можно ли исходя из данного текста объяснить появление такой идеи?

9. К предпочтению какой из предложенных системы моральных ценностей склоняется в данном тексте сам Ницше и почему? (Говорят, в жизни он был в высшей степени добрым, светлым, жалостливым, мягким и очень болезненным человеком).

10. Почему Ницше выступает против христианства?

11. Где-то в другом месте Ницше говорил, что христианство - это все, что отрицал Христос. Какими могут быть причины этого утверждения?


documentagqekcn.html
documentagqermv.html
documentagqeyxd.html
documentagqfghl.html
documentagqfnrt.html
Документ ТРАКТАТ ПЕРВЫЙ